Vano

Перемена мест

Mon, 19 Oct 2009 07:30:09 GMT

Ну что, с 1 ноября я снова безработный. И, видимо, безинтернетный. Так что сорри, если что.

Китай и интеллектуальные ценности

Wed, 07 Oct 2009 04:42:05 GMT

Пост неразжеванный, сразу прошу прощения.

Базовая интеллектуальная ценность Европы - образование. Для Востока это природная смекалка, сообразительность, изворотливость. Восточный подход более жизнеспособен, и не только для физического выживания.

Опять же, Китай. Базовая ценность - смекалка, плюс западная - образование.

And winner is....

Внесена правка

Mon, 28 Sep 2009 04:31:00 GMT

в роман.
Править пришлось главным образом по одной причине: примерно 40% текста написано в 1994 году, затем я благополучно забыл о нем, и вспомнил только летом 2008-го. Мелкие детали, как всегда, выпали из поля зрения в ходе возобновленной работы, а они здесь важны.
В общем, читать подано ;) http://proza.ru/2009/09/24/362

По просьбам френдов

Thu, 24 Sep 2009 06:45:18 GMT

разместил весь роман целиком. На прозе.ру, естессьно.

Овидион, часть 003

Wed, 23 Sep 2009 03:13:02 GMT

Продолжение. Начало: 001, 002

Нашим первым наставником был грек из Тарента. Леоген -– так его звали -- преподавал мне и брату грамматику, счет и геометрию; в начальную школу мы не ходили. Он не был ни рабом, ни вольноотпущенником, ни гражданином, юридически он вообще не существовал, но отец доверил ему самое дорогое – библиотеку и детей.

Леоген разговаривал со мной как со взрослым, и если бы родители знали о наших беседах, то наверняка обвинили бы его в излишней серьезности. Как-то раз я задал ему неизбежный вопрос:

-- Как рождаются люди?

-- А что говорит мама? – поинтересовался он.

-- Что они, мама и папа, очень захотели, чтобы я родился на свет, и вот… А брат говорит, что люди рождаются после того как мужчина и женщина потрутся друг о друга.

-- А ты сам что думаешь?

-- Думаю, все это ерунда. Собаки тоже трутся, но у них родятся только щенята.

-- Ты верно подметил. Сколько бы собаки ни делали это, у них появятся только щенята. Человек тоже может стать собакой, если будет заботиться только о себе, и героем или богом, если позаботится обо всех.

Такая перспектива вмиг очаровала меня.

-- Мой дедушка служил общему благу. Он стал богом? – спросил я.

-- Я вижу ответ в твоих глазах, скажи сам.

-- Боги бессмертны.

Леоген улыбнулся.

-- Все смертное не стоит большой заботы.

Однажды он вычислил мой гороскоп. Сверив его с тайным приговором на моих ладонях, он произнес печально:

-- Боги ненавидят людей, потому что люди дали им тело. Самых достойных они обрекают на самое недостойное, и мстят нам за дела других, тех, кого мы даже и не знали, но чья душа досталась нам… Не стремись к великой славе, Лио, -- дурная слава ждет тебя. Боги извратят все твои поступки, и все твои слова, а уж насколько глупы и жалки люди, ты еще узнаешь... Твоя награда застанет тебя после смерти, когда боги разожмут свои клешни и не будут властны над тобой.

Меня испугал такой совет, потому что внезапно я все понял, и это было так невозможно, что у меня началась икота. И кто получит награду после моей смерти? И зачем тогда нужно к чему-то стремиться?

Леоген закашлялся и прищурясь поглядел в небо. Стояла августовская духота. Кричали птицы; собирался дождь.

-- В моей комнате лежит меховая накидка, -- сказал Леоген. – Принеси, пожалуйста.

Странная просьба, но жизнь учила быть готовым ко всему. Через минуту я летел со всех ног с плащом в охапке, и только краем глаза оценил, что вокруг все стало иное. Я резко затормозил и упал. Руки скользнули по сухой желтой траве, и сразу ударил холод. Подняв голову, я увидел, что мы стоим на высоком берегу с одинокой, полегшей под ледяным ветром травой. Внизу катились тяжелые волны, от них веяло сердитой, неуживчивой мощью и свободой. Вода была прозрачной.

-- Где мы? – крикнул я, пытаясь перекрыть ветер.

Леоген, стоявший в пяти шагах, вдруг без малейших видимых усилий оказался рядом. По-прежнему не глядя в мою сторону, он набросил мне на плечи плащ.

-- Мы очень далеко. Но только относительно того места, где только что находились, -- ответил он, не повышая голос, и я отчетливо находил каждый его звук в шуме ветра. -- Теперь нет ничего ближе этого острова, где мы стоим. Не спрашивай, как он называется, не пытайся понять, кто владеет этой землей. Просто твой климат чересчур удобный. В нем так легко спать... Поверь, когда-нибудь ты будешь в этом краю, и тебе все откроется.

Леоген потрепал меня по голове; тревога в тот же миг прошла и живой, незлой холод полился в горло, а он продолжил:

-- Смотри на эти волны. Они – великие учителя… Если хочешь счастья, живи тихо. Не рвись на людские вершины, и ты получишь то, что многим недоступно, ведь ты живешь сердцем, и так будет всегда. Ты не станешь выдающимся гражданином, не завоюешь новых Галлий, не убьешь тысячи несчастных. Интересами семьи ты тоже не ограничишь себя. Если ты за что-то зацепишься, тебя освободят. Да, мой мальчик, ведь твой отец и брат очень привязаны к земным делам и верят в могущество рассудка. Ты не выживешь, если пойдешь по их стопам. Тебе нельзя; нарушится мера, и ты погибнешь.

Я не отставал, хотя ноги стремительно коченели.

-- А что такое рассудок?

-- Это консул на год, который вечно рвется в императоры, -- Леоген хмыкнул в бороду. -- Рим создан умом, от него и погибнет. Если ты даешь волю его прихотям, он распухает будто гнойник, и презирает небеса и бессмертие, и все, что идет от сердца. Когда это происходит, человек заболевает, и это самая тяжелая болезнь. Он теряет все -- себя настоящего в первую очередь, и уже не найдет ни легкости, ни игры, ни самого разума. Ты умен; так держи ум в его пределах. Нельзя впускать его на ростры. Пусть занимается своим делом: ведет хозяйство, подсчитывает расходы и доходы, ведь он -- всего лишь раб-эконом. Только твой дух -- император и лучший друг, свобода -- его плоть, его право. Если дух твой поднимется в полный рост, ум убежит к себе в коморку, ведь там его место; в мире духа и свободы он не жилец.

Мы вновь оказались на вилле. Холод откатился не сразу, и на секунду я замер, пытаясь найти в памяти миг, когда картина вокруг изменилась, но не нашел.

-- И как я стану достойным гражданином, если буду держать ум в коморке? -- спросил я, сбрасывая плащ. Леоген поднял его с земли, со стариковской аккуратностью свернул и ответил:

-- Сократ иногда появлялся на рынке и бродил по рядам. Знакомые кричали ему: «Эй, философ! Что ты тут делаешь? У тебя нету ни гроша!» Сократ обычно пожимал плечами, но однажды ответил: «Я радуюсь: как много есть вещей, в которых я не нуждаюсь». Страдание -- это рынок, ум -- деньги. Ты понимаешь меня?

Все было ясно. Но уже через десять лет я стыдился признаться, что мой воспитатель был таким простым человеком, хотя объяснить его некоторые фокусы не мог до самой смерти.

Как много дал мне этот старец, и сколь многое он забрал. Он был прав, тысячу раз прав. Двадцать лет назад меня из-за пристрастия к книгам считали умным, а я всегда испытывал смутное недоверие к уму. Все самые тяжкие ошибки я совершил в полной уверенности, что делаю нечто исключительно разумное. Было трудно поверить в свое недоверие -- это значило пойти против всего, что я получил от людей. Против всего, чем они живут, и мои родители не исключение. Даже помыслить об этом было страшно, но только об этом и стоило мыслить.

*

Впрочем, не все наши разговоры были такими сложными. Леоген рассказал мне сказку, которой я поначалу не придал значения, но забыть не смог – мне напоминали о ней так часто. Мог ли я подумать, что вся моя судьба будет зависеть от этой истории?

«Далеко-далеко в море есть Белый остров, счастливый, как вечные камни. В его северной части стоит огромный белый дворец. Под ним струится чудесный ручей, выходя в том месте на поверхность. Ручей исходит с гор Олимпа и впадает в Лету – реку, дарующую сон без сновидений. Вода его особая; один глоток, сделанный раз в тысячу лет, полностью залечивает раны и делает вновь молодым, и тысяча лет пройдет для испившего как один обычный год. Немногие счастливцы знали о том ручье; среди них был пастух, который захотел стать царем. Он поставил дом на том ручье, скрыл его в своем подвале, и окружил свой дом стенами, запутал входы и выходы, и убил всех, кто знал о чудесных водах источника. Но и этого показалось ему недостаточно. Желая вечности только для себя, он приказал одному мастеру, воздвигшему его чертоги, отвести ручей с лица земли, упрятать его в глубину, в озера Тартара. Мастер выполнил заказ. Трубы вернули источник в самое сердце Земли, однако прежде царь наполнил блаженной водой свои амфоры, надежно запечатал их и закопал под своим троном. Мастера он тоже предал казни, а его сына убил, когда тот попытался бежать с острова на крыльях волшебства. Это было полторы тысячи лет назад… Затем Бог покарал царя – он сотряс его остров, наслал врагов и разрушил дворец, и сжег его алтарь, и сейчас над его троном пасутся козы. А царь отправился в долгое странствие, и познал, что священная влага открыла ему глаза на жизнь, и решил не возвращаться, и позволил состариться своему телу, отдав его на произвол смерти. Нет такого человека, Лио, который не хотел бы испить из кувшинов царя. И все готов он совершить, любое преступление, чтобы завладеть моим ручьем, и если ты найдешь его, то помни: самое главное в той воде – не бессмертие тела, а настоящее бессмертие – открытые глаза на жизнь. Ведь ты поймешь, что было время, когда не было этой вселенной, и будет время, когда она исчезнет, и само время растворится, будто сон, а ты был всегда, и будешь всегда, как и каждый из людей, и даже боги нам завидуют, ведь они порождены нами».

*

Я знаю, жизнь была всегда. Она спала, как январское озеро, но кто-то зачерпнул из него ковшом, опрокинул его, и поднялась волна. Ее скорость нарастала; поток становился плотнее, и я был этим потоком. Я принимал форму и проходил сквозь огонь и воду и медные лабиринты, я ползал, плавал и бежал, разделялся на расы, порождал и ставил под топор, и мне рубили голову, и со мной бывало абсолютно все, что только может быть.

Не исключено, что я чересчур увлекался тайными греческими учениями, но кроме Леогена мне рассказывал об этом Улисс, раб Силана. Он приобрел его в Александрии. Силан вообще предпочитал все египетское, особенно книги. Тамошнюю мудрость он считал более древней, чем сама Эллада, что вызывало бы большее доверие, если б не александрийские греки, склонные торговать знанием будто рыбой.

Силану нравилась Александрия. «Этому городу всего триста лет, но он гораздо старше Рима, -- писал он. -- Сейчас, когда я знаком с учениями индов -- сугатов и каланов* -- я утверждаю, что греческая философия могла впечатлить только дикарей, коими были и наши предки. Что самое поразительное, сугаты и каланы враждуют между собой, и разделяет их вопрос настолько тонкий, что даже не поймешь без подготовки, о чем идет речь**. Насколько жалок Рим! Как мелочна и самодовольна Греция! Что сказать о других? И как глупо ждать от наших мудрецов, что они откажутся от привычного для них самомнения! Все лучшее пришло с Востока, при всей своей утонченности счастливо избежавшего многих извращений, кроме, разумеется, властолюбия и роскоши... Как я хочу спасти римлян! Я готов отказаться от всего, что познал, чтобы внести в их души хоть немного подлинной ясности, хоть искру истины, если это поможет. И, если надо, смогу хранить молчание, чтоб не смутить окаменевшие умы... Впрочем ничто не абсолютно -- ни Александрия, ни Рим. Значит, все это не существует, и ты поймешь это легко, если выберешься из Рима. Езжай куда угодно -- хоть в Александрию, хоть в Афины. Хоть в самую дыру, в Лютецию, к сатирам на рога!».

--

* т.е. индийских буддистов и брахманов.

** т.е. вопрос о наличии/отсутствии Атмана, "субъективного божественного". Вопрос, разделяющий буддизм и брахманизм (индуизм).

Совет был в общем-то неплох, позже я им воспользовался. Но меня тошнило от восточных космогоний. Там Отец Эфир женился на собственной матери и рождал от нее детей, и становилось понятно, отчего в мире людей все так паршиво. Впрочем, мы еще не знали, во что превратятся мифы в шаловливых пальцах психоаналитиков.

*

Кругом сплошное кладбище богов, зона богов, даже там, где верят только в деньги. Но что меня едва не доконало в юности, так это книги. С десяти лет я предпочел их улице, однако чем лучше понимал, тем скорее хотелось позабыть грамоту. Всюду -- игры сознания, и нигде нет его самого, как будто в цирке выключили свет.

Но говорить об этом бесполезно. Силан часто повторяет, что я сильно изменился. Для него это крайний аргумент. А впрочем, я и сам чувствую, что стал немного жестче, как будто жизнь покидает меня.

Однажды весной на застолье в Салинском поместье* Силана разгорелся спор о будущем эллинской культуры. Неожиданно Силан заявил, что у варваров тоже есть культура. Мессала оторопел.

--

*Курортное селение Геракловы Салины между Геркуланумом и Помпеями, у подножия горы Везувий.

-- Друг мой, Германия и гармония несовместимы, -- сказал он.

-- По крайней мере они, в Германии, живут по природе, -- парировал Силан. – У них цари и в самом деле выборные, жены общие, детей они растят сообща, и каждый мужчина для ребенка – отец, а каждая женщина – мать. Никто и никогда не сокрушит этот народ!

-- Не знаю насчет царей, но в остальном у нас то же самое, -- усмехнулся Мессалин.

-- Природа и есть гармония, а у нас понятия доблести и фортуны несовместимы, -- продолжал Силан. -- Если урвал что-нибудь против воли богов -- значит, герой. Если вам повезет, вы искупите свои ошибки в этой жизни, а если нет -- в других, раз за разом, барахтаясь как беспомощные щенки.

-- Ты хочешь сказать, что в следующей жизни мы можем родиться псами? – изумился Мессала.

-- Нет! -- воскликнул Силан. -- Человек может воплотиться только в человека, но в зверя -- никогда. Это было бы слишком... легко, за наши-то ошибки.

-- Не пытаешься ли ты убедить нас, что дикость и культура могут сочетаться? – уточнил вопрос Мессала.

-- Нет, -- уверенно сказал Силан. -- Я всего-навсего утверждаю, что культуры нет без гармонии, гармонии -- без природы, а мы перешагнули через нее. Мы слишком искусственны, несовместимо с жизнью. И если нас что-то спасет, то это будут варвары. Свежий ветер.

Вмешался Мессалин.

-- Очевидно, Силан, два года, проведенных среди всех этих даков, оставили в тебе неизгладимый отпечаток. Но, поверь, если бы ты знал их несколько лучше, то не стал бы ратовать за такую культуру.

-- Между тем греки тоже считают нас варварами.

-- Это ошибка греков. То они признаются, что любят нас и даже боятся, то визжат как ошпаренные собаки.

-- И ты считаешь, что любовь и боязнь могут быть совместны в одном изъявлении?

-- Да. Это называется уважением.

-- Тогда к чертям такое уважение!

Мессалин уставился на Силана.

-- Друг мой, ты просто пьян. Признайся, мы ведь тоже в объятиях Бахуса.

-- Я трезв. Я трезв до такой степени, что меня начинает тошнить от всего этого. -- холодно произнес Силан.

Мессалин метнул в него гусиное перо.

-- Так возьми! Прочисти горло!

-- Если б у меня был дар, я прочистил бы его давно! -- вспыхнул Силан.

Все посмотрели на меня.

-- Тошнота, конечно, бывает пищей для души, но упасите нас боги от такой пищи, -- сказал я.

В конце концов все согласились, что германцы тоже могут обладать некой культурой. Но этот прилив терпимости был вызван скорей любовью к парадоксам да великодушием к несчастным, живущим в сумеречных областях.

*

Мне было все равно, кто победит в этом споре. Я был поглощен одним образом – подругой Силана. Ее звали Вейентана, или просто Вейя. В свои семнадцать она была вдовой.

Я давно заметил, что если женщина приковала взгляд своей фигурой, то знакомство продлится не больше пары встреч, но если тебя притянули глаза... Она о чем-то размышляла, задумчиво кроша печенье и поднося к губам фиал с вином. В ее глазах, мерцая, разбивались брызги льда, как зимний морской прибой, как отверстые окна в поля восходящего солнца. Красота бывает разной, но столь изящного вмешательства богов я прежде не видел. Очарование Вейи раскрывалось в жестах, поворотах, искорках взгляда. Она была одета в голубой шелк, ее браслеты выглядели дорого и скромно, а волосы, от природы светло-золотые, волнистые, лишь немного были тронуты шафрановым оттенком, прядка через прядку, и собраны в легкомысленную прическу с мягкими рожками на макушке, как у греческой девушки, танцующей в поле. Больше всего меня поразило ее сходство с Коринной. Никто не знал в ту ночь, что ей больше никогда не исполнится восемнадцать.

*

Обычно дети знакомятся при обстоятельствах, которые ничего не значат ни для детей, ни тем более для взрослых. Я не помню, когда увидел ее впервые -- кажется, в апреле, случайно, в толпе на нашей улице. Я даже не увидел ее, а почувствовал – оголенные нервы дрогнули и расслабились, почуяв близость ее ресниц, ее завитка, что выбился из-под накидки. Меня швырнуло к ней, как землетрясение выбрасывает из постели. Ее зеленые глаза лишь раз, с пугливым любопытством, бросили мне крошку своего сияния, когда она шла по улице, держа за руку отца, художника-грека из переулка Вертумна. Этот взгляд сбросил с меня кожу и обернул в тепло и свет. Мне было двенадцать, ей – чуть меньше, и звали ее Коринной.

Я представлял, как ее волос касается огненное свадебное покрывало, как ведут ее ко мне по лучу солнца, и терял себя в невыносимом ликовании. Я точно знал, что больше не встречу ни одной девушки, с которой буду счастлив. Скорее всего, мы прожили бы тихо, радостно и долго, и она похоронила бы меня, чтобы отдать последние распоряжения и вернуться ко мне. Остальное не имело никакого смысла.

Мои родители скоро поняли, что я влюблен, и поначалу только усмехались. Отец Коринны и ее мать бросали на меня сумрачные взгляды, когда я подходил к ее дому, будто случайно, ожидая ее появления – тоже случайного… Однажды утром Коринну вывел из дома ее отец и подвел ко мне. Она плакала, уткнувшись лицом в согнутый локоть. «Ты видишь ее в последний раз, -- хрипло сказал грек. – Пошел отсюда, сопляк, а то узнаешь моих псов, и тогда тебе уже не понадобится девушка». Секунду я стоял будто Зевсом пораженный, но этот темный высушенный карлик, ее отец, явно не походил на своего бога. Я ударил его в нос, пинком повалил на дорогу. Ничего не видел перед собой – просто бил его головой о булыжники. Выбежали его сыновья, отбросили меня. Сморкаясь, пошатываясь, грек молча убрался в дом. Коринна видела все.

В тот день я не смог уйти от ее порога. Сидел на корточках у калитки, под низким каменным забором, спиной привалившись к опоре ворот. После заката пришел мой старший брат, насильно утащил меня домой. Через неделю грек бежал из Рима со всеми чадами и домочадцами. Думаю, постарался мой отец.

*

Тою весной, на восходе Вейи, я будто заново родился. Накануне, разыскивая в книжных сундуках свои давние заметки, я нашел амулет Леогена. В шелковом черном мешочке он лежал между Гомером и Сафо. Я машинально одел его, и в тот же миг отказали ноги. Из-под меня точно выбили пол. Боги, как я устал. Печаль и скрытая ярость, державшие мой позвоночник прямо, исчезли. Я привалился спиной к краю ложа и тихо смотрел, как мысли распадаются на части. Еще никогда мой разум не был таким бодрым. Все исчезает, но ничто не уходит, потому что никогда это не рождалось, -- я не подумал это, а скорее вспомнил. Все только меняет образ, и когда одна известная форма переходит в другую, неизвестную, этот миг мы считаем смертью. Но что меняет форму? Это, как бы оно ни называлось, неизменно, это одно на всех, все и ничто, но что это?

Я вскочил на ноги, хлебнул остывшего вина и побежал к себе в башенку – там я работал, обычно сидя или стоя, пританцовывая на месте или кружась по комнате со стилом в руке. Я спешил записать миллионы картин, пронесшихся сквозь меня в один миг, работал как проклятый, но через неделю стало ясно, что я окунулся в море отравы; кто будет читать мои философские прозрения, кому они нужны? Надобен другой, совершенно другой путь – идти все дальше, к богам, идеям, людям, в которых тлеет Хаос, но я так устал, что если бы не вылазка в Кампанию, то зачах бы за столом.

*

Силан заглядывал в свое кампанское имение только в апреле и в октябре, ведь ничего нет хуже лета, проведенного на юге. В каникулы он уезжал на Тразименское озеро, а я с женой – еще дальше на север, в Сегесту, в маленький дом, скрытый пиниями. Там все искрилось. Солнце и отблески звезд играли на камешках пола, в струях фонтана, где я разводил карпов. Я окружил фонтан простым портиком, никаких статуй -- они были помехой в доме, не тесном и не слишком просторном, а облегавшем грудь как одежда впору, да я никогда и не любил скульптур. Но здесь, у Силана, дыхание моря раскрывало совсем другой уют – сквозной, степной. Силан приказал разрушить юго-западную стену, выходившую к морю – ему постоянно не хватало воздуха из-за старой раны; в Риме даже зимой он ночевал в саду, а здесь и вовсе разошелся, расчищая путь своему дыханию.

Сочное тепло струилось навстречу, разбавленное простором, где плавал ледяной шарик Луны. К полуночи мы были изрядно навеселе, потому что начали в полдень. Силан и его подруга покоились на одном ложе, она впереди, он за ее спиной. Вейя вздрагивала от смеха, как и все мы – Силан был в ударе, он рассказывал о своей жизни в Египте, и Вейя вскидывала хохочущее лицо к нему, а я не знал, что поделать с собой, как вынести ее ошеломительное присутствие, такое близкое, но она не моя, не моя… В конце концов Силан уговорил свою подругу станцевать. Она вышла в лисьей маске и мохнатой накидке, и, кружась под флейты и бубны, незаметно то скидывала ее, то вновь одевала, и это превращение длилось, и длилось, так что я забыл о времени совсем, а только смотрел на нее и понимал, что вселенная знать ничего не хочет о правилах и законах, и о самом знании, она просто танцует и меняет маски – она вечна, и даже сама вечность для нее ничто, и никакая вражда ей не ведома, и страсть, и любовь.

Вечерняя свежесть забрала все лишнее из головы. Я откинулся на спину и закрыл глаза.

Кампания дремала. Последний шум скатился далеко в море; Силан отпустил музыкантов спать. Потрескивало масляное пламя в светильниках, шелестел навес. Уже трудно было различить статуи в аллеях; в воздухе посверкивали искры и мошкара, стрекотали насекомые, и было так хорошо, так полно и свободно на сердце, что тишина казалась Океаном, куда впадает каждая река. Обнаженное небо Италии выбило из меня слезу. Что держит меня в Риме? Ведь можно упустить главное, можно все упустить, а душа Вселенной -- вот она, рядом, и ничего не нужно, чтобы коснуться ее кончиками пальцев. Брут читал стихи не вставая, скорее пел, чем декламировал, покачивая тонким запястьем в такт, и в мерцании его военного браслета мне вспомнилось, что где-то бьются легионы, где-то ярость и кровь, и никакой пощады, но боги! Как все это далеко! И как убийственно близка эта женщина…

*

Это было однажды после чтений, когда я показал отрывок из «Метаморфоз» и Мессала объявил меня повелителем пира. Среди гостей присутствовал некий Вантиний Кулинна. Он явился позже всех. О роде его занятий никто не знал толком; говорили, что он уши и глаза императора. Был он бледен, худ и совершенно ничем не примечателен. Уже налегли на десерт и вино, когда Кулинна обратился ко мне в одуряющей палатинской манере:

-- Назо, я слышал, ты жил в Афинах и преуспел не только на божественной службе поэзии, но также в битвах философии, что весьма нечасто среди нынешних поэтов. Видишь ли, меня очень занимает вопрос о происхождении добра и зла. К примеру, наш Децим Силан полагает, что в образе троянского коня Гомер изобразил некий мировой обман, который поражает нас через органы чувств, через наше своеволие, кое он считает самообманом. И еще он полагает, что ум -- это единственные врата, чрез кои страдание вторгается в наши сердца. Объясни, кем были бы мы, если б не ум? Животными? Варварами? Растениями? И кто же тогда Эней, спасшийся из Трои, охваченной огнем? Бог? Воистину так, говорю я; именно так, ведь он -- предок народа римского. А вот Одиссей, подлый Улисс, по чьему наущенью был создан фальшивый конь, тот самый Улисс, что погубил город героев, есть никто иной как воплощение лживого ума, -- воистину, грек до кончиков ногтей! Что же, здесь противоречие? Сие не важно; опустим. Однако полагаю, что в этих бессмертных образах мы видим цитадель истины, скрытую от профанов. Соизволь сказать, что ты думаешь об этом?

Я сдержанно и как можно проще изложил свои взгляды. Кулинна молчал с выражением чрезмерной задумчивости, даже скорби. Наконец он вопросил:

-- Не считаешь ли ты, подобно грекам, что высшим злом для человека является страдание?

-- Да, именно так я и считаю.

-- Я понял тебя. Но из твоих слов получается, что божественный Юлий, который, превозмогая душевные муки, завоевал нам счастье, да и сонмы прочих великих мужей, принявших смерть во благо народа, -- все они глупцы? И, более того, служители зла?

Я замолчал, подбирая слова для ответа, но Кулинна уже ощутил себя на коне.

-- Не знаю как ты, Назо, а я не считаю Цезаря и Бренна одним и тем же лицом, -- сказал он.

-- Все имена бессмысленны, -- вмешался Силан. -- Под именами ничего нет. И если мы ищем постоянства, то надо признать, что изменчиво все, что можно как-то обозначить. Все, что имеет название, преходяще. Одно бессмертие имеет смысл.

-- Постой, Силан, -- возразил Кулинна. -- Даже если мы не боимся спутать собаку с ее хозяином, ибо и тот, и другой имеют имена, прежде, чем мы отречемся от императора, ибо он тоже не безымянный, нам придется признать, что есть какая-то магическая сила в именах. Об этом писали многие -- и Пифагор, и даже Сулла.

-- Пифагор, действительно, учил мудрости, -- сказал Силан. – Но мудрость начинается там, где кончаются его цифры.

-- Цифры?.. А может, ноги? – оскалился Кулинна.

-- Друзья, постойте, -- запротестовал Мессала. – Эдак мы скатимся до германцев, если дадим волю чувствам. Думаю, Силан со всем пылом своей благородной души намеревался произнести иное – то, что воля человека и богов едина быть должна, как это было в веке золотом, лучшем! Что может быть прекраснее свободы и всеобщего единства? Разве не к тому стремимся мы? Разве мы греки, которые хотели жить каждый в своей деревне, и потому были сломлены нашей рукой? Или мы пуны, галлы, германцы?.. И хоть мои предки не были туски, как у моего друга Меценны, мир его праху, но я вполне согласен с их наукой, и полагаю, что на все воля богов. Мы не можем не доверять этрускам – они обороняли Трою, от них явился к нам Приамов дух. А грекам я не доверяю в столь обширном и важном вопросе. Ну сами подумайте: как можно выпячивать свой разум до небес, и спорить с волей бога? – Мессала сделал паузу, чтобы мы уточнили для себя, о каком боге он ведет речь. – По-моему, герой -- тот, кто проник в замысел бога и стал его волей, не рабом, но слугой, преданным и расторопным. Слугой, которому и воли-то не надо, ведь хороший слуга является частичкой господина своего. Разве не так?.. Вот к чему стремиться надобно, друзья, -- чтобы весь мир имел одну голову, одну волю, единую с волей богов!

Кулинна приподнялся и картинно воскликнул:

-- О нет! Не дорожу я сим вином, приправленным елеем! Готов я воду пить и славить имя – Цезарь! Ты слышишь, Назо, терпкий аромат, витающий со звуком -- Цезарь?..

-- Греческий мирр мне нравится больше, -- просто сказал я, следя за своим лицом, готовым растянуться в ухмылке.

-- Да ты скорее Ноздри, чем Нос! - рассмеялся Кулинна.*

--

* Игра слов: Naso -- Нос, когномен Овидия. Когномен Кулинны – "этрускизированный" вариант слова «кухня», его имя Вантиний (Vanthinius) обнаруживает сходство с именем загробного этрусского божества Ванфа.

Я не стал комментировать его кухаркин когномен, в особенности его имя, которое досталось ему от злобного демона, что высасывал у мертвых кровь и воспоминания. И без того наша беседа вызвала гробовое затишье.

-- Довольно, пожалуй. В конце концов, здесь не Форум, -- повелел Мессала. -- Все мы знаем, что божественный Юлий не щадил себя ради общего блага. А сейчас давайте послушаем нашего Эмилия Руву -- он сочинил прелестную поэму о войне Геракла и стрекоз.

Рува сочинял о героях. Он был осведомителем, и все об этом знали. К счастью, не прошло и часа, прежде чем он прекратил рычать.

Я хорошо запомнил ту осеннюю ночь. Внезапно речь зашла о Юлии Старшей, единственной дочери Августа – она дожидалась смерти на острове, в ссылке. Ее любовники покончили с собой, но не по собственной, конечно, инициативе. Силан пожалел Юлию. Ее судьба была кошмаром – принуждением с юных лет, и когда она расцвела и нуждалась в любви, ее отдали за Тиберия, которого тошнило от нее*. Естественно, Юлия не отказывала своим фаворитам, как цветущая яблоня не отталкивает пчел.

--

* Третьим мужем Юлии стал Тиберий Нерон, сын Ливии (третьей жены Августа) и будущий император. Его мать, Ливия, ушла к Августу, когда Тиберию исполнилось три года, и ради этого брака Август развелся с матерью Юлии. Таким образом, брак Юлии и Тиберия был союзом приемного сына и родной дочери (для Августа) или падчерицы и родного сына (для Ливии). Юлию обвинили в супружеской измене и сослали приказом отца на остров, где вскоре она умерла (в 14 г. н.э.).

Силана несло; он говорил, что последний брак Юлии был с самого начала обречен, что это союз брошенных детей, сведенных по воле их безумных родителей; он говорил, что это политический инцест, что в нем не может быть любви, которой лишены и Юлия, и Тиберий, что их соединили против воли. Брак против природы, любящей и живой, заключил он. А затем перешел к судьбе ее дочери – Юлии Младшей, Юлиллы, так звали ее друзья. Ее выдали за Эмилия Лепида, которого вскоре отправили в ссылку, и Силан заметил, что Лепид не создан для брака с такой утонченной женщиной, и вообще он вонючая жаба, которую неплохо было бы надуть.

Разговоры подобного рода были чистым безумием даже в тесном кругу, под розой, а в присутствии Рувы и Кулинны – верным самоубийством. Но Август терпеть не мог Лепида, все знали об этом. Раздался смех, к Силану потянулись руки, его трепали по щеке, и пьяные аплодисменты, нестройные, но сильные, вынесли беседу из бурного моря.

Так мы полагали.

*

Три года назад, собираясь покинуть Ираклион, я произвел тщательную ревизию. Все что у меня было -- это старый, но очень пафосный костюм, два плаща и пальто, дюжина приятелей-поэтов и одна книга, отвергнутая парижским издательством. Я как бы умер – не было внушительных доказательств моего бытия. Силан тут же привел место из законов XII таблиц, где погребальные расходы ограничены тремя саванами, одной пурпуровой туникой и десятком флейтистов, а причитания запрещены.

-- Еще там сказано: пусть мертвеца не сжигают в Городе, -- добавил Силан. -- Я знаю двоих мертвецов, к которым относится все это.

-- В священных книгах написано, что они исчезли. Но так, что никто не знал, что они умерли, -- сказал я.*

--

*Отрывок из Иосифа Флавия, «Иудейские древности», IX.2. (о пророках Илии и Энохе, вознесшихся на небо.)

-- Вот она, книжная мудрость... В реальной жизни все наоборот, -- заметил он.

Возразить было нечем.

Продолжение следует.

Овидион, часть 002

Mon, 21 Sep 2009 04:08:45 GMT

Продолжение. Начало

Мое нынешнее имя -- Андрей Будиничев – было чистой иронией, оставленное мне то ли скифами, то ли сарматами. Впрочем, оно мало что значило; даже родители не слишком занимали меня. Конечно, я любил стариков, но чувствовал себя усыновленным.

А в семье процветал культ решительного умного человека. Его главным жрецом был отец. Дяди-тети, многочисленные племянники и двоюродные братья -- для них он был учителем, ведь плох тот зомби, который не хочет стать колдуном Вуду. Они уважали отца так, будто он управлял не мясокомбинатом, а бессмертием. Когда империя Советов рухнула, родитель развернулся во всю мощь своей натуры, держа в руках и друзей, и конкурентов с холодной старообрядческой строгостью, перед которой меркнет страстная библейская жесткость. Он повелевал, внушая мысль о тучном надежном завтра. Все полагали, что я унаследую дело отца, иначе и быть не может, а я глядел на них из своего Рима и не мог понять, чем они гордятся? Что толку? Я ненавидел праздность, ведь она отбрасывала меня в больную, прекрасную память, которая напоминала, что римское слово labor как существительное означает труд, усилие, работу, а как глагол – опускаться, медленно падать, катиться вниз. Родитель спивался, и, коротая ночи со слезами на глазах, все больше напоминал быка, которого везут на бойню. В воскресные утра, в узком просвете между двумя бутылками виски, он любил поговорить о цели в жизни. Стыдясь самого себя, я не верил ни одному его слову. Так получилось-- у нас были разные боги. С самого детства я знал их имена, и особенно любил Автоматию, богиню совпадений; еще я влюбился в слово клинамен – оно обозначало мысль о том, что мир возник в результате случайного столкновения атомов. Это объясняло многое и, возможно, стало причиной того, что все мои увлечения в юности были вторичны сами по себе. Философия? Я терпеть не мог философию. Религию в те поры каждый придумывал себе сам. История не стала для меня колодцем, где целый день высматривают звезды; чем лучше я узнавал историю, тем сильнее хотелось ее сжечь, и дневная бессмыслица стала намеком на ночную свободу, когда я чувствовал себя за десять миль от Города.

*

До поры до времени страна не лезла в душу, и я ничего не знал о ней. Только становилось тягостно и скучно оттого, что родителям приходится ходить на ненавистную работу и отдавать минойский долг существам, на чьей стороне всемогущая ложь. А внизу, в кремлевской долине, кипела обычная жизнь. Почти все мужчины всерьез играли в воинов и мудрецов, женщины – в великих матерей и соблазнительниц, и было ясно, что, взойдя на самую высокую ступень, я найду все тот же балаган, но в промышленном масштабе. Взрослея, я так и не научился обманывать себя в пользу общества. Служить начальству, подмахивать массам и втайне считать себя элитой, хранителем печати и ключей. Каждый из этих несчастных желал праздника и нерушимого порядка, а вместе они распространяли зло и отчаяние, и больше ничего.

Я учился весьма усердно и получил так называемое хорошее образование без помощи отцовских мясодолларов. Но гордиться было нечем. В аудиториях торчала идея служения деньгам и престижу, преподаваемая теми же бесславными ублюдками, что пятью годами раньше проповедовали счастье коммунизма, стуча на коллег и студентов. Они считали меня букой, молчуном. Должно быть, мне сразу стало ясно, что для веселой болтовни причин не слишком много. Я осознал среду обитания, когда мне не было и пяти, на кладбище в один из майских дней, когда пришел с матерью поклониться останкам нашей родни. Впечатление навсегда. Черная, одинокая земля среди жирной зелени деревьев, и такое далекое небо, словно ржавая копейка в пустоте. В автобусе по дороге домой я чувствовал, что кладбище уже не отпустит меня. Я мог разрыдаться, если кому-то плохо, сражался всем своим существом, наблюдая киношные битвы. Я и то, что я вижу, -- не было никакой разницы. Походы на кладбище не давали расслабиться. Но едва отставали трупные обозы, со всех сторон тянущиеся за городом, как возникали оторопь и страх. «Конечно, в этой жизни должен быть какой-то смысл, -- думал я. -- Все не могут ошибаться, надо просто подождать, и все прояснится».

Все прояснилось... Единственный смысл бытия поначалу грезился исключительно в преодолении, позже -- в полном отречении, но то и другое оказалось невозможным в те годы. Юность прошла в девяностые. Было страшно с колыбели. Конвейер набирал разгон в школах под геббельсовы крики о сильных и несгибаемых. О том же тягуче пели выпускники забайкальских зон, учебники, кино, мои родители, закинувшие сети в отравленную реку. Отчаяние и голод амбиций слились, и мое поколение рвануло к деньгам прямо из окопов школы. Выскочив на линию огня, они жили быстро и жадно, но в их атаке не было азарта; просто сверху дали приказ взять высоту к шести ноль-ноль, и молча, без криков и стараясь не помять брюки, они бросились на кинжальный огонь. Сейчас, минуя поле брани в свете дня, вы безучастно наблюдаете тучи мух на человеческой падалью, ботинки с кусками ног, размазанную кровь героев поколения, что повисли на колючей проволоке в двух шагах от заветного дота. И еще тех, кто добежал и теперь пытается вернуть себе вырванное с блевотиной сердце за все формы расчета.

Время от времени кто-то умирал, калечился; одни богатели, другие вешались, третьи уезжали в горячие точки. У каждого были свои мотивы, но чем лучше они узнавали войну в офисах и окопах, тем сильнее ненавидели мир. Кто-то сломался, другие, спокойные и злые, вернулись на свои мирные пепелища. Гарик остался воевать, он не в силах остановиться. На гражданке он считал себя ничтожеством. С ним было трудно разговаривать в его последний отпуск. После стакана водки он срывался в крик и приказывал жене занять оборону до прибытия вертушки. Останься он еще на месяц дома, наверняка бы зарезал кого-нибудь или свернул шею. «Есть люди дурнее пули», -- заметил Барга на сей счет.

*

Школьный учебник, донесший до меня самую важную весть моего детства, рассказывал о том, что Рим погубили безумные кесари и варвары, а сейчас он -- столица католиков и жизнь как бы наладилась. Кесари всегда были безумны, а что касается католиков, то я сразу проникся к ним уважением отчасти потому, что их принцепс носит звание понтифика. Вспомнился мой тесть Фабий, низкорослый, мстительный как тысяча брошенных жен. Он был понтификом, чем весьма гордился, хотя обычно издевался над обрядами – он считал себя умным современным человеком и верил только во власть и семью. Само собой, я ничего не знал о христианстве – тогда его не было и в помине. Силан часто вспоминает о первых христианах теперь, на закате этой конфессии. Силан -- честный призрак. У него нет вражды к учению Христа, скорее, он считает его неким парадоксом.

– Почему христиане триста лет не выступали открыто? -- недавно поинтересовался он.

-- Потому что за это убивали.

-- Так почему бы им всем не повторить поступок Иисуса теперь? – недоумевал Силан.

В итоге он пришел к мысли, что христиан удерживает простое рассуждение: если все погибнут, то кто будет любить Господа?

Я не стал спорить. Я сам едва не встал под хоругви, глядя на моего бывшего однокурсника Славу. Кажется, он был не слишком ортодоксален, хотя в первые века христианства наверняка возглавил бы какую-нибудь общину. Его пост никогда не кончался, и вместо отбивания поклонов он проповедовал как заведенный, отправляя письма в колонии и тюрьмы. Адреса он брал в газетных объявлениях. Каждое послание Слава начинал так: «Это письмо не от девушки и не от гея, в нем нет ничего о сексе, браке и т.п.». Было бы правильно продолжить отрицание, но Слава полагал, что за решеткой его могут понять неправильно. И так -- четыре года кряду. Убористый почерк, две сотни листов бумаги в неделю. Семь часов на письма, пять -- на работу, махание метлой, четыре – на еду и сон. По праздникам -- службы в церкви. Теперь его не интересуют конфессии и доктрины. Надежда попасть в рай смешит его. Слава добился чего-то большего. Все, что его интересует -- это спасение человечества.

*

Моя прошлая жизнь началась одним мартовским днем, в самом сердце Италии. Страна была охвачена войной. Все ждали голода и смерти, и боги доставили меня в чрево матери контрабандой.

Возможно, то неспокойное время изначально испортило мой характер. Все на свете мешало мне спать. Я получил всю нежность матери, все ее сказки (одни она рассказывала так, что я холодел от ужаса, другие – с лукавством, рискованность которого я позже осознал). Старшему брату, Марку, досталось мрачная наука отца, да он и вел себя как отец. Я жил под его защитой, а сам не был героем. Только в двадцать лет я вернул поневоле старые долги, когда сломал челюсть одному школьному знакомцу, который начал оскорблять меня как прежде. Его унесли рабы, не посмевшие ввязаться в драку.

В детстве я мечтал о маленькой хижине на берегу теплого моря. Наш дом в Сульмоне был похож на фабрику. Он занимал два городских квартала, и я даже не знаю, сколько народу обитало в пенатах. Отец, мать, бабушка, дед, семейство моего дяди, потом какие-то родственники, приехавшие погостить, да так и застрявшие среди золотистых колоннад, маленьких спален и прохладных кабинетов, в стенах, расписанных на тему аргонавтов. Они помогали отцу в делах, вне семьи родитель никому не доверял, хотя, по-моему, всех родственников надо было гнать взашей, кроме дяди Альфиния – он был приятелем Тибулла, величайшего из поэтов.

Вставали за час до рассвета. Управляющий наматывал на сапоги милю за милей, и если кто-то из слуг вел себя недостаточно деловито, он избивал его палкой или обходился тычком в зубы. После завтрака начиналась уборка, после обеда мыли посуду, после ужина отправлялись спать. Как правило, отец брал Марка с собою в столицу, а я оставался с матерью, поглощенной битвой за порядок. Моя любимая комната – библиотека -- обычно пустовала. Там я просиживал целые дни, а летом с головой погружался в бытие нашей виллы, где все не так строго, и можно запросто подговорить служанку не убирать в спальне, или просто убежать в поля и носиться нагишом, как бешеный Либер (Луфир, по старинке называла его бабушка). А если ворота закрыты, то можно скрыться в дальней беседке в саду, и читать, и мечтать, и все забыть.

*

Едва мы научились ходить, отец научил нас драться, плавать и ездить верхом. Первые годы он берёг меня и брата со всем тщанием. Мы были поздними детьми; его первая семья погибла за десять лет до нашего рождения. Армейская карьера отца не сложилась – после смерти деда (его зарезали среди бела дня у самого дома) отец принял домашнее хозяйство. Он посвятил себя четырем занятиям: собиранию книг (наша библиотека была крупнейшей в стране пелигнов), коневодству (выращивал нисейских скакунов), поставкам баранины для армии и воспитанию сыновей; в последних двух занятиях брат находил некое сходство. В поставках родитель преуспел особенно. Почти весь год он проводил в столице, у истока золотого ручья. В итоге, устав от жизни на два города, он принял важное решение. Мне было девять лет, когда наше семейство переехало в Рим. Деловые интересы не были единственной причиной. Отец хотел, чтобы мы прониклись духом столицы, прежде чем ее покорим*.

--

*В оригинале – inter utras bullas Urbem cognosceremus.

Мы жили внизу, в Велабре. Детство прошло на Этрусской улице. Место было дивное – запах копченого сыра и благовоний, кипение, уют и теснота, и самые красивые женщины. Здесь мы гоняли с братом колесо, проскальзывая сквозь толпу и cтавя подножки прохожим, толкая под локти разносчиков меда и пива. Мы не попались ни разу… Брат любил украсть розу на длинном шипастом стебле и вставить ее в зад ослу. Тот начинал брыкаться и орать, и рвался вперед, и начинался дикий хаос, вся улица взрывалась, а мы прибегали домой и падали в изнеможении от хохота. По выходным гуляли на Марсовом поле. Вели коней под уздцы, с боем пробиваясь сквозь упругую толпу, бестолковую и случайную, как удары весеннего града. Все бурлило, швыряло под ноги, если ты оказывался в центре, и стремилось размазать по стенам, если тебя оттирали на край. Вечные свадьба и похороны, вечная война – все тотально, и лишь ночь приносила щепотку свежести, но не покоя.

Пять лет я провел в треугольнике Аргилет – Бычий рынок – Палатин. За его пределами меня ждали одни неприятности. В первый год мы с братом участвовали в трех битвах район на район, и стали своими в своем и окончательно чужими в соседних царствах; исполосованные ножом руки и выбитые пальцы не в счет. Нам, «этрускам», полагалось бить палатинских «внучат», а также богатеньких «пиратов» из Килей и «глиномесов» из Аргилета. С последними была самая жестокая битва. Кому-то проломили голову, наш предводитель дрогнул, за ним ринулись другие, а мой братишка запрыгнул на повозку и наугад перефразировал Суллу, истошно завопив ломающимся голосом: «Я здесь умру великолепной смертью, а вы, когда вас спросят, где вы предали своего вождя, не забудьте сказать – под Аргилетом!». Наши вернулись, и враг запросил мира, оплатив ее горкой монет и дюжиной кастетов.

За ходом боевых действий тщательно следило местное жулье. После того как Марк пинком сместил нашего царя и надел его жестяную корону, он получил приглашение в один кабак у Бычьего рынка, где собиралась воровская знать. Отцу мы ничего сказали. Когда я шел туда, у меня крутило живот от дурных предчувствий, но отступать, конечно, нельзя. В кабаке нас приняли с подлым радушием; очевидно, воры хотели проверить братишку на вшивость, потому что не успели мы выпить свою первую в жизни неразбавленную чарку за столом, пропахшим вином и пóтом, как подошел какой-то громила чуть постарше Марка и принялся оскорблять наших родителей. Брат вежливо поинтересовался, присутствуют ли в почтенном собрании старшие родственники этого несчастного. Когда таковые нашлись, Марк сказал, что он здесь без отца и будет несправедливо, если взрослые поддержат этого невоспитанного говнососа. Конечно, воры знали, что наш родитель мог выставить сотню вооруженных людей без страха и вопросов, поэтому вечер прошел спокойно. Марк просто сломал нос обидчику, вытащил его за дверь и там обильно помочился на него. Вопрос был решен. Высокая негритянка с губами как две подушки водрузила Марка на стол, задрала его тунику и заметила с упреком толпе: «Вот ядра настоящего римлянина! А вы, галльские ублюдки, собирайте свою разруху и валите к Бренну!», после чего надела глотку на его член.

«Надо бежать из этого логова, в нашем Сульмоне такой дикости не было, -- жаловалась мать, размазывая слезы нечаянной рукой, когда промывала наши раны после драк. – Боги мои, тут все женщины шлюхи, и даже снега нормального нет, а вода? Разве это вода?! Пусть ее козлы хлебают! О Минерва, забери нас отсюда!» -- причитала мать, заглядывая в небо. Но отец был доволен. Он посмеивался над нами, называл Кастором и Поллуксом, и поначалу это льстило нам, однако чем дальше, тем больше мы открывали, что с нашим родителем что-то не так – разум его отравлен, а сердце оглохло. Ему нравились мои стихи, но только в той мере, в которой они развивали, как он полагал, мои адвокатские таланты. А матушка говорила, что поэты пишут о богах, потому что они сами немножко боги; им открыта великая тайна и вечная власть -- не принуждать, но очаровывать. «Это твой удел, олененок мой, -- говорила она. -- Марк может стать хорошим адвокатом, да и солдат из него получится отменный, а если захочет, то и сенаторское кресло будет его ждать, но ты -- другой. Ты рожден для богов, которые никому не служат, а только знай себе развлекаются, создавая миры». Я понимал ее: нет никакого смысла в жизни без свободы, когда ты не ты, а быть собой значит просто быть -- всяким, любым, и класть на землю толпы, потрясенные не страхом, но любовью, и быть одним из тех, кто потрясен.

*

Жилище наше наконец-то утратило сходство с конюшней. Велабр едва становился приличным районом; отец купил две развалюхи, снес их подчистую и поставил новый дом, уютный, двухэтажный, с башенкой – в ней жила прислуга, но еще в детстве я замыслил захват этой цитадели. Оттуда открывался вид на улицу, с головой укрытую пестрыми тентами, из-под которых поднимался шум и жизнь всех ароматов, а на другой стороне высился дом Октавиана -- тогда он еще не был Августом, да и посад его не казался темницей. Все было видно из башенных окон: медовый пирог Капитолия, золотисто-красный Палатин, сине-голубыми тентами пылавший Аргилет и зеленовато-белый, точно пена, Эсквилин, взобраться на который я однажды поклялся. Наше римское жилище уменьшилось в три раза по сравнению с отеческим; домов крупнее там просто не было, а кроме того, отца приняли в корпорацию при каком-то храме и он хотел показать свою скромность, умолчав, конечно, о нашем доме на родине и бескрайней усадьбе подле Корфиния.

В одиннадцать лет мой брат поступил в школу Фуска*, лучшую в Городе. Через год за ним последовал и я. Идти было всего пару кварталов – Фуск преподавал на Форуме. Мы оказались в землячестве италиков, довольно большом и не самом презренном. У нас были превосходные бойцы. Один мой брат чего стоил – в драке он терял голову. То же свойство я замечал и за собой, но, в отличие от брата, меня это беспокоило. Больше всего на свете я боялся кого-нибудь убить.

--

* Ф. Аврелий Фуск – римский ритор, учитель красноречия.

Старина Фуск не вмешивался в наши свары, но, думаю, душой был с нами, провинциалами. Я приклеил к нему кличку Атабул – так называли африканский ветер на юге. Этот жилистый сицилиец был римлянин до последней складки на плаще, но даже самые бездарные отпрыски семей римских позволяли себе угрожать нашему учителю, и он терпел. Южан в столице считали зверями, или ничтожествами, если они не грабили по ночам; у толпы женская логика. Пришлось ему туго: от моего Сульмона до столицы можно было доскакать верхом за несколько часов, но каждый день я слышал о своей провинциальности. Вплоть до того как меня стал узнавать каждый осел на Фламиниевой дороге, и каждый консул пытался всучить свои мемуары, -- до той поры ревнители искусства твердили мне, что я и говорю, и думаю по-деревенски. К нам, «азиатам», «испанцам», «италикам», «грекам», Фуск относился нейтрально, но между нами и учителем царила атмосфера заговорщиков. Учительский раб, потная черная глыба, ломал свою палку о наши спины каждые два дня, мы постоянно ходили в синяках, но ни в ком не осталось обид, ведь нам предстояла пожизненная бойня, где вся надежда -- только на себя.

Единственное, что неприятно удивляло в Фуске, -- его ненависть ко всему греческому. Не ожидал такого от настоящего стоика, получившего образование в Афинах. Наверное, сказались годы унижений, когда он добывал себе славу. «Я порицаю в эллинах только трусливое недомыслие, их неуместный ужас перед бесконечностью», -- говорил Фуск, воздевая лысую голову и поблескивая большим аметистом на пальце. Его резкий фальцет застрял в моих ушах: «Orientales, qui Chaos in duodecennios cyclos dividunt…»*

--

* Жители стран Востока, которые делят Пустоту на двенадцатилетние циклы... (лат. Слово Chaos переведено в исконном значении, как Пустота, бескрайнее зияющее пространство).

Презирать эллинов было модно в ученых кругах, но Фуск смотрел в корень, чего не скажешь про его любимца, Аннея Сенеку. Слишком твердолобый, чтобы стать приличным адвокатом, педант и моралист, он посвятил себя науке красноречия, объяснив свой выбор уважением к учителю. Иногда Сенека присутствовал на школьных декламациях. Он до смерти боялся Хаоса, как, собственно, и греки, но не любил их за то, что они изобрели софизм, научив умных людей не доверять уму. Мой пыл забавлял его. Мы окончательно поссорились, когда он узнал о моем стремлении продолжить учебу в Греции. «Зачем тебе это нужно? -- вопрошал Сенека, воздевая белесые брови. -- Ну разве что греки научат тебя тому, как не надо поступать», -- снизошел он до предположения. Я очень хотел врезать в его прыщавую рожу, но не врезал, о чем, бывало, жалел.

Продолжение следует.

Овидион. Книга 1, предисловие, часть 001

Sat, 19 Sep 2009 05:32:25 GMT

Начинаю выкладывать свою новую книжку. По небольшим кусочкам, 1 или 2 раза в неделю. Как говорится, приятного чтения...

ОВИДИОН

На реке
поют сирены,
и весь день в саду
держит лиру
куст сирени,
как Орфей в аду.

Семен Кирсанов

ПРОЛОГ

Рукопись этой книги была найдена в городе л‘Аквила (Италия) после землетрясения 2009 года, во время восстановительных работ. Радиоуглеродный анализ рукописи позволил установить дату написания текста -- между 10 и 17 годами т.н. нашей эры.

Фотокопии свитков, опубликованные одним известным интернет-ресурсом, вызвали бурю в научном сообществе. Не будем утомлять читателя подробностями дискуссии, разгоревшейся вокруг манускрипта. Отметим только, что вопрос об авторстве книги остается открытым. Наиболее распространены две версии. Первая предполагает, что автором книги является Публий Овидий Назо, автор «Науки любви», «Лекарства от любви», «Метаморфоз» и др. поэм, и, таким образом, роман представляет собой некую древнюю антиутопию. Сторонники другой версии утверждают, что автор книги – наш современник, который в прошлой жизни был поэтом, но каким-то образом смог вернуться в прошлое. Третьи полагают манускрипт талантливой подделкой.

Напомним, в 8 году т.н. нашей эры Овидий покинул Рим и оказался в городе Томы (ныне Констанца). Причиной этого переезда считается ссылка.

Цитаты и целый ряд имен, упомянутых в книге, совпадает с именами наших современников, такими как Александр Баргуновский – губернатор Куликовской области, бывший генеральный директор ЗАО «Центрально-Сибирская карбонавтика». Как подчеркнуто в официальном сообщении пресс-службы губернатора, Александр Баргуновский никогда не слышал о человеке с именем Андрей Будиничев, на которого ссылается автор в «современном» сегменте книги. Однако это имя мелькнуло в интервью французской актрисы Арюд Бежёнтан (Harude Bejeuntane) телеканалу ВTТВ, в котором она раскрыла подробности своих съемок в российском блокбастере «Третий Рим». (Напомним, картина режиссера Тимура Бекмамбетова повествует о судьбе Цезариона -- сына Юлия Цезаря и Клеопатры (его роль исполнил Гоша Куценко), который бежит от преследователей на берег Черного моря, там его находит Овидий (Константин Хабенский) и становится его учителем, первым русским поэтом. Вместе они перебираются на север, в земли царских скифов, где Цезарион принимает имя Романа и становится родоначальником семьи Романовых). По словам актрисы, Будиничев работал консультантом картины и у них действительно был роман. В свою очередь, в кинокомпании Tsar Explorer, снимавшей картину, сообщили, что ничего не слышали о консультанте с таким именем. Мы не знаем, как объяснить эти совпадения.

Оригинальный текст на двадцати свитках папируса выполнен на классической латыни с небольшими фрагментами на греческом. Присутствуют также слова на современном английском, итальянском и русском – они передают такие понятия, как самолет, Интернет и другие, а также идиоматические обороты. Роман публикуется в русском переводе. Уточнения в сносках и перевод сделаны моей рукой.

Доржи Тарваев, д.ф.н., Куликовский государственный университет

Книга I. ФОРТУНА КАЛЛИПИГА

С самого начала я знал, что меня ждет большая удача, ради которой стоит идти через ад. Я думал о ней даже в то зимнее утро, когда закрылась последняя дверь, и только два офицера шли со мной сквозь порхание снежного пепла. Рим еще был пуст, затуманенный бледным рассветом. Медлительно, будто во сне, мы пробивались на выход в белесой прохладе, и сердце говорило, что я вернусь через несколько лет, а разум твердил -- никогда. Никто не знал, что обманут и сердце, и разум, что двадцать веков пролетят на одном выдохе и земля переварит всех, кого я любил и ненавидел, и однажды за Рифейскими горами, когда на улице шахтерского предместья будет пылиться август, я вспомню все.

От великого до смешного нет и шага. В тот день солнце падало на книжные страницы, пробивая виноградный полог за окном. Мне было шесть лет; я рассматривал картинки в школьном учебнике, который мать купила впрок. Римские руины -- Форум, Капитолий… Тем часом портилась погода. Воздух налился печалью, и когда по листьям ударил дождь, я понял, что улицы на картинках мне так знакомы.

Я хотел закричать, но дыхание упало вниз как камень. В груди взлетела волна, разошлась кругами, хлынула к кончикам пальцев. Затем она сорвалась в глубину, где плавали чьи-то лица, неспешно, будто рыбы или облака. Тишина охватила меня. Хаос и молчание.

Все нахлынуло разом в тот миг -- месиво, от которого, казалось, вот-вот взорвется сердце. Затем картина стала четкой. Пришли звуки, будто музыка в дремоте, и море, шум которого бился в моих висках, стало другим, обычным морем. Пронзительно крича, летали птицы; в воздухе пахло солью и весной. Я стоял на ровном пустом берегу. Перстни отягощали слабую руку, ветер шевелил складки шерстяного плаща. Чайка шуршала над морем, а за ним, за темно-изумрудными тяжкими волнами, шелестели родные деревья, звенели ручьи, и виноградный ветер утихал в чаше гор.

Не хотелось понимать, кто я, где я. Все было хорошо. Растворились, исчезли стены, и что-то отбросило меня назад, будто повернуло течение. «Мама, это Город, это Рим, вон там стоит мой дом, я отсюда приехал!» -- проговорил я. И в памяти выбило дно.

*

В прошлое я поначалу заглядывал только из любопытства, ведь имя Овидий, точнее, Лио, ни о чем не говорило мне. Гораздо больше говорило сладкое, умопомрачительное ожидание корабля в промозглой гавани, писем с печатью, тонкой женщины со светлыми глазами, и еще -- любовь к несбыточной мечте.

Память сама по себе не таила никакого страдания. Разлад начинался, когда я пробовал все это объяснить себе, но так, как будто объяснял другому. Прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны. Не было раздвоения; я и тот человек, память которого досталась мне, были одним целым. Это походило на воспоминание о прошлом лете, только звали меня по-другому. И это значило, что я не умру, и никто не умрет – ни мама, ни папа, ни бабушка, и может быть, повезет даже нашему коту, носящему на подгибающихся лапах остатки былого аппетита. Когда умер мой дед, плакали все, кроме меня.

-- Все хорошо, -- сказал я матери, -- он снова станет молодым.

-- Что ты знаешь о смерти… -- вздохнула мать. Я промолчал, вспоминая, как она приходит, смерть, -- уверенно и мягко, как остановка сердца на периферии сна, и в какой-то миг даже стыдно от того, что это произошло с тобой. Но я молчал. Мать ничего не поняла; она решила, что я переутомился. Как я мог объяснить этой женщине, что мир, о котором она поет свои песни, совсем другой, не такой маленький? После того случая я думал, что должна быть очень веская причина, чтобы наделить меня памятью. Полночи я вертелся в кровати, изобретая одну причину за другой, пока не уснул. Все утро наступившего дня бродил как в дыму, пытался придумать обоснование, но все, что являлось мне, отдавало то горячей пластмассой телевизора с его тупыми фильмами, то запахом старой бумаги, спрессованной тесным соседством на книжной полке. К обеду я окончательно выдохся. И вдруг вспомнил о девочке, нежной и близкой. Ее имя было похоже на ветер. Я не смог его вспомнить, но у нее было другое имя, похожее на корицу, и вдруг меня осенило: Коринна. Стало смешно. Этажом выше жила армянская семья – папа стоматолог, мама домохозяйка. Их дочку звали Каринэ – долговязая, горбоносая, некрасивая. Я плюнул на поиски и убежал играть в футбол.

*

Город, куда занесло меня сонным ветром, назывался Куликовск. Юг Центральной Сибири -- столица шахтерского края, с головой ушедшего в мерцающую тьму. Ни один абориген не верил в разум. Даже разборы со смотрящими принимались с утробным недовольством. Идеалом мужчины был элегантный бешеный зверь, вся короткая волнующая жизнь которого -- атака на подрыве. Удар ножом следовал за любым порочащим намеком и предшествовал всему остальному. Каждые вторник и среду хоронили молодежь после дискотечных дионисий, и во все дни -- погибших в забое шахтеров. Я помню, как над обильной тяжелой листвой висело темное, как венозная кровь, сияние Юга. Кругом царила плоть, никем не отмененные законы плоти. Люди каждый день готовились к черному дню, не понимая, что этот день уже наступил и, может быть, всегда управлял их лупанарием-лунапарком. Зимой беспокоились о калориях, в остальное время -- о припасах. За царапину на капоте могли убить. За супружескую измену полагалась заточка. В ходе калорийно-семенных мероприятий кто-то рождался, умирал, сходил с ума, выпускал кишки, травился уксусом. Хлестала сперма, лилась блевотина, девушки шалели от луны, женщин разносило после родов, цыгане цыкали фиксами, обманутые мужья садились на двадцать лет. Процветали порнография, воровство, брутальный секс, понятия, строгость, проклятия, ворожба, зависть, находчивость, сентиментальность, презрение, жадность, собачья преданность, а над всем господствовали брикеты сала и знойная плоть. Плоть возобладала, подсознание цвело, будто при бесконечной беременности, и даже смерть не разряжала обстановку: похороны превращались в карнавал и поножовщину, розовощекое лицо венчало могильный камень, пышнобедрые вдовы закусывали куриной ножкой под майонезом и отправлялись добывать себе оргазм.

*

Время от времени вспоминались другие имена, и становилось немного легче. Имя Вейя пришло через пару лет, и я знал, что с ней я мог бы вынести любую неудачу. За нею, вдалеке, где все туманы уходили в реки, возникли другие – Силан, Тибулл, Мессала, Котта, Ларс, Грецин*... То поколение, что я считал железным, теперь стало мраморным, как могильные статуи, но среди них мне было тепло.

--

* Здесь и далее: Юний Силан, Альбий Тибулл, Аврелий Котта Максим Мессалин, Валерий Мессала Корвин и др. -- представители творческой и политической элиты Рима на рубеже I века до н.э. -- I века н.э., друзья поэта Овидия.

Так я оказался в области вечных несовпадений. Оставалась только плыть по закольцованной подземной реке, ловя свои фантазмы, будто карасей. Я проникался смыслом давно прошедших событий -- обычно мелких, неисторических. Чем дальше, тем больше я находил в них красоту, грустное утешение. Впрочем, иногда я почти ненавидел прошлое. Новая жизнь впереди, говорил я себе. Но жизнь показала, что будущее ничем не лучше минувшего -- все только вода, накрывающая с головой.

Я жил на два времени, два континента, и возможно, поэтому до сих пор не освоил ни один современный язык более-менее сносно, кроме той символической вязи, на которой привык думать. Истории повезло немногим больше. Точные даты событий не задерживались в памяти -- кроме тех, что относились ко мне лично. Тем не менее, к десяти годам я полностью вспомнил римскую, столичную латынь, к одиннадцати – греческий и нырнул в античную классику, -- все только для того, чтобы не находиться здесь, не участвовать душой. Ссылка продолжается, думалось мне, просто я попал еще дальше во мглу. Будущее не наступало: сплошное неоконченное прошлое.

Продолжение следует.

Ноу смокинг

Thu, 17 Sep 2009 04:30:54 GMT

Курил на улице. Воробьи купались в песке. Голубь, который прохаживался рядом с кучей, смотрел на них с некоторым недоумением. Потом подошел ко мне, задрал голову и смотрел как кошка, но от сигареты отказался. Молодец. Надо бросать.

Без темы

Tue, 15 Sep 2009 07:09:52 GMT

Читал Алексия Макремволита (Византия, XIV в.), "Разговор богатых и бедных" (христиан). Умилялся.

"Бедные: До каких пор мы будем терпеть вашу жадность: разве люди — братья и не братья по выбору? До каких пор общий для всех Отец будет терпеть, взирая, как вы присваиваете себе то, что принадлежит всем? <...> Даже удивительно, что вы не присваиваете вообще всю природу, а только золотой песок, который вы собираете и прячете в норах, подобно тому как ничтожные мыши — крошки или муравьи — зернышки... <...>

Богатые: Но нет такого обычая — кормить даром тех, кто не служит!"

И так дале...

Отсюда: http://miriobiblion.narod.ru/alexios_dialog.htm

Захотелось пустого пространства

Thu, 10 Sep 2009 04:28:07 GMT

Слишком много мебели в поле зрения. Ехать в степь не сезон (погода дрянь), и вообще занят. Оторвался на своей странице в ЖЖ. Грохнул все что захламляло взгляд. Полегчало.

Tue, 08 Sep 2009 03:09:30 GMT

В обчем, научился размещать тексты под катом. С 19-го (следующая суббота) начинаю выкладывать свою новую книжку на всеобщее поругание. Книжка большая, выкладывать буду маленькими кусками по 1-2 раза в неделю, для покусания хватит надолго. Комменты нефрендов, естессьно, буду модерить, ибо знаю, как много пейсателей в этой стране и как они любят коллег. Критику френдов обещаю принимать к сведению и всячески осознавать. Во.

Сижу я в польте за пианиной, а тут из министерства образования звóнят…

Tue, 01 Sep 2009 03:06:21 GMT

Министерство образования обновило список официальных словарей и справочников. А в них "кофе" вдруг стал среднего рода, "йогурт" надо произносить как "йогурт", и даже позволяется говорить "договор" вместо "договор".

Вести

Ну что же, с Днем знаний всех нас. Уже лет пять как некоторые знакомые пытаются уверить меня, что в слове "звонит" (по телефону) правильно делать ударение на первом слоге.

Превед, олбанцкий.

Не могу не согласиться со следующим мнением:

"Я вообще считаю, давно уже пора правила написания и произношения в русском языке устанавливать на основании того, что говорят и пишут топ-менеджеры "Лукойла", "Норильского никеля" и т.п., а также дикторы современного российского телевидения. Это и будет нормой. В сухом остатке. " (с) Митя (http://pelevin.nov.ru/forum/)

Крайняки

Fri, 28 Aug 2009 04:45:00 GMT

"Эксперты Ростехнадзора опровергли предположения о том, что авария [на СШГЭС] произошла из-за того, что незадолго до нее ГЭС добилась рекордных показателей по выпуску энергии. «ГЭС работала в обычном режиме, – заявил Кутьин. – Я понимаю подоснову вопроса: погоня за прибылью приводит к износу. Но «Русгидро» здесь на вторых ролях, управляет всем системный оператор. В зависимости от того, нужно электричество или не нужно, мощность им дают или забирают. «Русгидро» бы с радостью продавали больше, но им этого просто не дают».

По его словам, иногда гидроагрегаты проходят критические для них режимы – но не по вине эксплуатирующей организации, а по указанию системного оператора." http://www.gazeta.ru/social/2009/08/27/3241700.shtml

Какие молодцы. Кто будет крайним, все уже поняли.

ОФИGET

Thu, 27 Aug 2009 07:56:51 GMT

Сегодня вдруг пришло осознание, что я никогда не пользовался факсом. Ни разу. Как-то так сложилось, что офисная жизнь началась сразу с компьютера, а когда интернет был еще слишком мал и дохл, то не было необходимости. И чем же является факс для меня сейчас, думаю я? Не той ли пресловуто-секуляризованной тенью премиллениумного постперестройкизма, когда мне думалось, что возможности деверсификации экономики, третьей индустриализации и других не менее важных явлений суть гиперрефлексия, возникшая в условиях религиозно-философского вакуума, дискредитации идеологических концептов, тотального релятивизма, перепроизводства предметов сиюминутного потребления, диверсально-миксированная смесь кричащих диссонансов и эйфорической надежды, и в то же время поэтика благополучно состоявшейся смерти и игра посмертных масок?

Вероятно. Да и fucks it.

Органайзер

Thu, 20 Aug 2009 06:16:03 GMT

Разрегистрация в оставшихся каталогах

Отправка остатков впечатлений о себе в корзину

Отправка корзины в корзину

Отправка корзин в костер

Проснуться и стать дождем над Ангарой.

Порнография духа: теперь, как говорится, официально

Fri, 14 Aug 2009 04:59:50 GMT

Одно издательство обнародовало список требований к молодым неграм, желающим работать в проектах изд-ва. На сайте изд-ва найти не удалось, видимо, убрали, но в блогах осталось.

ИТАК:

...4. В «шапке» романа автор должен указать свое полное ФИО, псевдоним (если он есть), электронный адрес для связи (либо телефон), название произведения. Точку в конце заголовка не ставят. Цитаты в кавычки не заключают (кстати, иркутским афтырям, несущим свои креосы в издания, тоже неплохо было бы знать, ибо одновась, в бытность редактором, даже малость подзаколебался править).
5. Язык произведений — современный русский, без архаизмов, диалектизмов и злоупотребления любой терминологией. В произведениях серии «Историческая авантюра» допустимы не более 1-2 архаизмов на абзац.
...7. Роман должен иметь только одну сюжетную линию и линейную структуру, больше действия, меньше рассуждений. Ретроспектива возможна, если является сильным драматургическим приёмом, либо сюжетообразующим элементом, но лучше обойтись без неё.
8. Только один главный герой — в крайнем случае, с одним-двумя спутниками. Главный герой не погибает. Подругу героя могут убить, но не должны мучить и насиловать.
9. Наш герой — настоящий мужчина, решительный, уверенный в себе, харизматичный победитель. Произведения о неудачниках не принимаются
...финал — оптимистический, на грани с хеппи-эндом: полная победа над противником и выполнение основной задачи (для законченных произведений) либо промежуточная победа (для циклов).
В дальнейшем, вероятно, список будет пополняться. Еще раз подчеркиваю: нас остро интересуют писатели, готовые работать в этих рамках и плотно сотрудничать с редакцией. Остальные -- постольку-поскольку.
Распространение данной информации не возбраняется. :-)

Взято отсюда: http://morreth.livejournal.com/1118247.html.
Есть также на газете.ру: http://www.gazeta.ru/culture/2009/08/13/a_3236104.shtml

Что сказать обо всем этом? Думаиццо мне, что ничего нового в этих требованиях нет. Удивляет лишь откровенность данного документа. Видимо, господа стремились сэкономить время.

Как там у старика Катулла: Quoi dono lepidum novum libellum?..

Thu, 06 Aug 2009 05:35:46 GMT

http://bomelf.livejournal.com/61143.html

Пролетая над гнездом литературы

Wed, 01 Jul 2009 02:12:17 GMT

Май фрэнд </a>kostik_grachev своим креосом напомнил о существовании науки психологии. В связи с чем вспомнилась т.н. концепция "психиатрического литературоведения", о которой я узнал на этом форуме. Долго смеялсо.

Автор концепции В.П. Белянин выделяет шесть типов текстов:
1) светлые (паранойяльная акцентуация);
2) темные (эпилептоидная акцентуация);
3) печальные (депрессивная акцентуация);
4) веселые (гипертимность, гипоманиакальность);
5) красивые (демонстративность, истероидность);
6) сложные (шизоидность).
Теперь подробнее:
ТЕМНЫЕ ТЕКСТЫ
В основе обобщённой модели порождения «тёмных» текстов лежит эпилептоидность как такое расстройство настроения, которое выражается в раздражительности, вспышках гнева и ярости, приступах злобного настроения. Когда они заканчиваются, возможно раскаяние, обещания исправиться, угодливость, слащавость, льстивость. Во многих работах отмечается, что это скорее стеничная, чем астеничная личность с направленностью на конкретное дело. «Тёмные» тексты встречаются в очень большом количестве в художественной литературе. Для них характерно наличие оппозиции добра и зла. В них враг — чужой человек, умный и опасный. Враг несёт зло, которое может состоять в том, что он обижает маленького, соблазняет невинную, изобретает смертоносное оружие, проводит опасные опыты над людьми и т. п. Добро состоит не только в том, чтобы делать своё дело, но и убить умного и опасного врага. В «тёмном» тексте могут быть и антигерои — существа без памяти, марионетки, зомби, подвластные чужой воле (манкурты, бандерлоги, отарки, коротышки, пролы и др.)
Характерно, что многие типы текстов задают свои параметры и для таких казалось бы общечеловеческих категорий, как время и пространство. В частности, в «тёмных» текстах время «импульсивно»; пространство обладает способностью сжиматься. Среди «тёмных» текстов можно выделить несколько подвидов: «собственно тёмные», «простые», «жестокие», «вязкие», «щемящие», «вычурные», «разорванные».
Эмоционально-смысловая доминанта в «тёмном» тексте реализуется с помощью следующих ключевых компонентов: 'простой', 'тоска', 'враг', 'дело' и др. Кроме того, для «тёмных» текстов характерна лексика, связанная с сенсорными ощущениями (слуховыми, зрительными, осязательными) и биологическим уровнем человеческого существования (физиологические отправления, голод, боль, смех). «Тёмные» тексты достаточно часто встречаются в публицистике; они могут быть также посвящены политической тематике, что делает их близкими «активным» текстам. Героями «тёмных» текстов, как правило, бывают люди так называемых опасных профессий. Действие в них происходит, как правило, в суровых природных условиях — на море, на корабле, в тылу врага, в шахте, на Севере, в замкнутом пространстве одной комнаты, космического корабля или психиатрической лечебницы (Кен Кизи) и т.п.
«Тёмные» тексты существуют и в жанре научно-художественной литературы. В центре их внимания находится описание конкретных, приносящих пользу действий. Много «тёмных» текстов среди произведений о животных, а также среди сказок (характерным примером могут служить чешские сказки, а также сказки братьев Гримм, произведения С.Лагерлёф, Н. Носова, Дж.Свифта). Тексты Митьков и многие произведения в жанре чёрного юмора также могут быть «тёмными».
ПЕЧАЛЬНЫЕ ТЕКСТЫ
В основе обобщенной модели порождения «печальных» текстов лежит депрессивность как постоянно пониженное настроение. Картина мира депрессивной личности как будто покрыта траурным флёром, жизнь кажется бессмысленной, во всём они отыскивают только мрачные стороны. Это прирождённые пессимисты. Депрессивные личности чрезвычайно чувствительны ко всяким неприятностям, иной раз очень остро реагируют на них, а кроме того, какое-то неопределённое чувство тяжести на сердце, сопровождаемое тревожным ожиданием несчастья, преследует постоянно многих из них. Вместе с тем, за этой угрюмой оболочкой обычно теплится большая доброта, отзывчивость и способность понимать душевные движения других людей. Таким образом, психологический потрет депрессивной личности содержит противоречивые черты. С одной стороны, мягкость, спокойствие, приветливость, чуткость и доброе отношение к людям, с другой - пессимизм, неуверенность в себе, склонность к чувству вины. Это и есть основа амбивалентной (конфликтной в данном случае только внутренне) установки личности с депрессивной акцентуацией. «Печальные» тексты, в основе которые лежат описанные выше типологические черты личности, лиричны по стилю, герой в них либо молод, жизнерадостен и полон надежд, но умирает в расцвете сил, либо уже стар, беден и оплакивает свою несостоявшуюся жизнь. Смысл жизни, выраженный в «печальном» тексте — его эмоционально-смысловая доминанта — состоит в том, чтобы дорожить каждым прожитым днём, любить жизнь. Вместе с тем жизнь в рамках такого мироощущения тяжела и изнурительна, поэтому смерть приходит как избавление от страдания, она сладка. Эмоциональная окраска и оценка времени в «печальном» тексте меняются от прошлого, которое прекрасно, но в нём сделано много ошибок, через настоящее, несущее страдания и чувство вины за прошлое, к будущему, в котором человека ждут только одиночество, холод, смерть. Целевая установка «печальных» текстов может быть определена как коммуникативно-слабая: герой «печального» текста словно надеется на мягкость, снисходительность и благосклонность читателей, просит пожалеть его, войти в его положение. Содержание произведения воспринимается как призыв о помощи. Такого рода мироощущение вполне соответствует депрессивному видению мира: окружающее воспринимается в мрачном свете, прошлое видится как цепь ошибок, в настоящем и будущем — мрак и безысходность. В этих текстах сюжет часто заканчивается смертью главного героя. Психолингвистический анализ показывает, что депрессивность проявляется, в частности, в творчестве таких русских писателей, как Александр Пушкин, Николай Гоголь, Михаил Лермонтов, Тургенев И.С., Иван Бунин. Многие произведения этих авторов можно назвать «печальными» на основании сходства вербализованной в них картины мира с мироощущением депрессивной личности. Исследователь Вадим Руднев даже считает возможным в этой связи говорить о «русском депрессивном реализме».
- М. Лермонтов «Мой дух погас и состарился»
- Есенин "Не жалею, не зову, не плачу, ... Я не буду больше молодым"
- Аркадий Северный "Я не буду больше молодым".
В структуре эмоционально-смысловой доминанты «печальных» текстов ключевую роль играют следующие семантические комплексы: возраст (юность/старость), богатство/нищета, радость/печаль, жизнь/смерть, сожаление, подчинённость, немота, тяжесть, вздох, запах.
СЛОЖНЫЕ ТЕКСТЫ
Сложные тексты описывают мир идей, концептов и абстракций. В рамках психиатрического литературоведения предполагается, что они могут быть в какой-то степени опосредованным вербальным проявлением шизоидной акцентуации. Многие научно-фантастические тексты попадают в эту категорию. Философские тексты тоже нередко оказываются таковыми.
ВЕСЕЛЫЕ ТЕКСТЫ
«Весёлые» тексты представляют полную противоположность «печальным» текстам. Веселые тексты представляют собой описание поведения человека, который сталкивается с препятствиями или опасностями, но успешно преодолевает их и достигает высшей степени успеха.
Тематически «весёлые» тексты посвящены людям так называемых отважных профессий. Это романы о парашютистах, влюблённых в свою профессию и совершающих подвиги, или об отважных ребятах-шофёрах, которые пробиваются с важным грузом сквозь снежные заносы. Их героями могут стать и жулики, шулеры, воры, музыканты, военные, путешественники, полицейские. Главный персонаж удачлив, остроумен, оптимистичен, находчив и эрудирован. В таком тексте обилие событий и их участников, происходит частая смена места действия.
Атрибуция произведения как авантюрного или плутовского романа в большинстве случаев также свидетельствует о том, что текст создан в соответствии с этой эмоционально-смысловой доминантой. Немало кинокомедий об удачливых гангстерах и охотниках за ними созданы той же основе. Стиль «весёлых» текстов лёгкий и свободный. Обобщённая модель порождения «весёлых» текстов может базироваться на такой черте личности, как маниакальность, которая проявляется в богатстве мыслей, предприимчивости, ловкости и изворотливости. Преобладает повышенное настроение, при котором люди пребывают в радостном состоянии, в их воспоминаниях только прекрасное, будущее в розовых красках, они полны планов. Интеллектуальное возбуждение, проявляющееся в быстрой смене идей и представлений объясняется тем, что в мышлении нет должного контроля со стороны «руководящих представлений». Психомоторное возбуждение и стремление к постоянной деятельности. Воможно и повышение сексуальности, а также повышенное эмоциональное возбуждение. Нередка переоценка собственной личности, гармонирующая с общим настроением и доходящая до идей величия. Таким людям свойственна самоуверенность, бесцеремонность; нередко они лживы, завистливы, склонны к рискованным приключениям при полном отсутствии критического отношения к своим недостаткам. У них отмечается постоянная потребность в увеселениях.
Психолингвистический анализ показывает, что эти типологические черты личности находят своё выражение в текстах, которые можно назвать «весёлыми». В них находит вербальное проявление следующие мотивы: большая физическая сила; преодоление пространства; полёт; общительность; пение; аппетит; эрудиция; мания величия; деньги; обилие героев; женщина; животное; враги. Примерами «весёлых» текстов являются «Барон Мюнхгаузен», «Винни-Пух», «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше», «Двенадцать стульев», «Три мушкетёра», «Ревизор» Н. В. Гоголя, многочисленные кинокомедии ("В джазе только девушки", "Весёлые ребята") и др.
Стиль «весёлого» текста оставляет впечатление лёгкости и поверхностности, поскольку события и персонажи чередуются очень быстро. Многие «весёлые» тексты относятся к детской и приключенческой литературе.
Для «весёлых» текстов характерно и наличие печального компонента (ослик Иа-Иа в повести «Винни-Пух», Бенвенутто из «Джельсомино»).
КРАСИВЫЕ ТЕКСТЫ
Красивыми являются такие тексты, где основное внимание уделяется внешнему выражению эмоциональных переживаний человека. Основу обобщенной модели порождения «красивых» текстов может составлять такая черта характера, как демонстративность (истероидность). При всех методологических различиях в подходе к истерии, все исследователи отмечают, что она проявляется особым, рассчитанным на внешний эффект поведением, и особыми — истерическими — реакциями, которые обусловлены ситуативно. Для демонстративных личностей характерна "небольшая глубина, наигранность переживаний и совершенно определённая ситуативная их обусловленность. Истероидная личность капризничает, манерничает, притворяется только до тех пор, пока на неё обращают внимание, причем любое — с положительным знаком или с неприязнью. Невыносимо только равнодушие. «Красивые» тексты — это тексты, которые описывают переживания и страдания героя, а чаще героини, оказавшейся в необычных обстоятельствах. В них имеются следующие индикаторы истероидной акцентуации: имя собственное, внешний вид, гонения, тело человека, эротизм, эмоциональность (она проявляется в наличии большого количества метафор и эпитетов со значением большой степени выраженности признака: необычный, замечательный, интенсивный), беспокойство, спокойствие, изумление, обида, уверенность, происхождение, тайна родства, ложь, таинственная болезнь, родственники, деньги, чужая речь, цвет (преимущественно светлые тона), животные.
Действия в «красивых» текстах происходят часто в необычных местах и часто описывается здание (наименование части дома, внутреннего убранства, описание комнаты, преграды). Когда героиня перемещается в пространстве, акцент делается не на движении, а на изменении её социального статуса. Говоря метафорически, основное измерение «текстового» пространства «красивого» текста — это ситуация. Она, в свою очередь, либо необычная, либо трагическая. Изменения во времени в «красивом» тексте не акцентируются. Даже если события разделены во времени, то акцент делается не на этом, а на изменении в психологическом статусе героини. Тем самым, «текстовое» время «красивого» текста — это время волнений, переживаний и страданий героини. Образно говоря, в «красивом» тексте пространство не протяженности, а пространство эмоций, а время не внешних изменений, а время субъективных переживаний. Стиль «красивых» текстов приподнятый, изысканный и нарочито красивый; он словно копирует устную возбужденную речь демонстративной личности, полную инверсии. «Красивые» тексты, занимая своё особое место в культуре, очень часто составляют основу для театральных и кино- сценариев, являются текстовой основой для оперетт и водевилей. Они очень распространены в виде мексиканских «мыльных опер» и сценариев для индийских кинофильмов. В публицистике «красивые» тексты существуют преимущественно в жанре рецензий на театральные постановки, а также репортажей с художественных выставок, с конкурсов красоты, с показов мод. Это мыльные оперы, мексиканские сериалы, «дамские» и любовные романы и др.
СВЕТЛЫЕ ТЕКСТЫ
Эмоционально-смысловая доминанта «светлых» текстов, как правило, представлена двумя концептами: «Всё живое уникально и самоценно» и «„Я“ знаю истину и несу своё понимание жизни другим людям»". В основе картины мира «светлых» текстов лежит описание мира личности и того природного мира, который окружает эту личность. «Я» выступает как субъект жизнедеятельности и получает следующие предикаты: `честный', `чистый', `неповторимый', `уникальный'. К «светлым» текстам могут быть отнесены многие тексты на тему экологии, а также религиозные тексты, прежде всего дзен-буддистские. Кроме того, «светлые» тексты достаточно часто посвящены актуальным проблемам общества, истории, культуры и религии. Стиль «светлых» текстов нередко бывает публицистичным, "журналистским, динамичным и назидательным. Для них характерны призывы к добру, к уважению человека, к порядочности; авторы часто обращаются к этическим и моральным (нормативным) представлениям. Стиль «светлых» текстов эмоционально приподнятый, возвышенный и соответствует описанию благородных целей, к которым стремятся персонажи «светлых» текстов. При описании неблаговидных, нечестных поступков или недобрых идей в «светлых» текстах появляется пафос гневного разоблачения. Иногда возможна ритмизация текста. Синтаксис «светлых» текстов характеризуется частыми красными строками.
Особое место среди средств создания выразительности «светлых» текстов занимает возвышенная лексика русского литературного языка, пришедшая из языка русских церковных книг, обрядов, песнопений, языка религиозной речи, отличающаяся особенно значительным и величественным содержанием.
Ведущий семантический компонент в «светлых» текстах получает следующую языковую реализацию: прямой, честный, искренний, чистосердечный; с душой; чистый, ясный, звонкий, прозрачный, светлый; самоценный, несравнимый, отличающийся от всего другого.
Эмоционально-смысловая доминанта «светлых» текстов может быть соотнесена с паранойяльной акцентуацией, которая представляет собой проявление повышенной подозрительности и болезненной обидчивости, стойкости отрицательных аффектов, стремление к доминированию, непринятие мнения другого. Приводятся данные о том, что самой важной сверхценной идеей паранояльной личности обычно является мысль об особом значении его собственной личности. Разновидностью «светлых» текстов являются тексты «активные», где подозрительность проявляется со всей очевидностью. В психодиагностическом опроснике Р.Б. Кеттела этот фактор так и назван — подозрительность. Именно эта разновидность текстов — «активная» — и является основой большого количества детективных произведений.

Ну и как вам?

Ржунимагу...

Кино, ГБ и доктрина Даллеса

Mon, 04 May 2009 04:06:16 GMT

Иногда задумываюсь о разных глупостях. Например, почему в современном кино так много откровенного насилия. Понятно, что это создает эмоцию, действуя на психику детей и подростков, а также взрослых с умом детей и подростков, что вообще сейчас обычное явление, а грубая, сильная эмоция хорошо продается. Но, может быть, это успешная реализация т.н. плана Даллеса? Впрочем. если это так, то Даллес был редким долбоебом, потому что от его плана пострадала прежде всего Америка. Но, скорее всего, это просто гэбэшная деза.

Из т.н. Доктрины Аллена Далеса (1945 г.): "Окончится вторая мировая война. Как-то всё утрясётся, устроится. И мы бросим всё, что имеем, всё золото, всю материальную мощь на оболванивание русских людей. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности верить. Мы найдём своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы: постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьём у них охоту заниматься изображением, исследованием: тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театр, кино - всё будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в сознание культ секса, насилия, садизма, предательства - словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос, неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх: и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русском народу - всё это мы будем ловко и незаметно культивировать. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способ их оболгать и объявить отбросами общества: Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением: Мы будем драться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать её. Мы сделаем из них космополитов".

Теле-кынос

Thu, 30 Apr 2009 08:38:10 GMT

Деятели с двух самых пафосных телеканалов РФ зафлудили весь эфир рекламой своих "новинок" - раскрашенных "17 мгн. весны" и "В бой идут одни старики". Нафига нужно показывать эти фильмы в цвете, никто не знает. Остается только разукрасить "Мертвеца", размалевать в канареечные краски "Ван Хельсинга" и выпустить книжки-раскраски по мотивам "Броненосца Потемкина" для не особо одаренных детей.

РефлексоскелфеР

Mon, 27 Apr 2009 08:41:30 GMT

Так получается, что писать себе в жж лом. Желание что-нибудь накреативить возникает только как реакция на посты френдов. Рефлексия как рефлекс? Или постепенное излечение от внутреннего мира? Карфаген должен быть разрушен, типо? Мож у кого такая же исторея (неболезни)? ау, объясните мне...